Гаврилова поляна (главы 17 и 18)

Глава 17.

Как уже сообщалось, село Гаврилова Поляна, которое возникло ещё в конце XIX века, названо так ошибочно – Гаврилова Поляна располагалась гораздо выше по течению, ближе к Крестовой Поляне. Современное же местоположение села называлось Пасекой. Именно здесь в конце 30-х годов прошлого столетия по решению Правительства СССР началось строительство Куйбышевского гидроузла. На левом берегу в Сокольих горах от подножья Серной горы, до подножья горы Тип-Тяв был построен посёлок для руководителей стройки с названием – Управленческий, а на правом – посёлок Гаврилова Поляна. За два предвоенных года уже поднялись вспомогательные предприятия, протянулись транспортные пути и приступили к строительству котлована для гидроэлектростанции. Гаврилова Поляна из места, где на благодатных пастбищах пасли скот жители из близлежащих деревень, превратилась в строительную площадку. По льду стали укладывать и связывать огромное количество травяных снопов, чтобы уменьшить напор воды и облегчить строение плотины. Плоты, конечно, смыло мощным половодьем, а тут ещё учёные сделали грустный расчёт – если плотина упрётся в твёрдые известняковые горы, что по правому и левому берегу так заманчиво близки друг к другу, то плотина долго не простоит. Спустя год горные породы растворятся и плотину унесут потоки воды. Уже начали возводить корпуса дома отдыха гидростроителей, а тут такая неудача. Но на противоположном берегу Волги, в посёлке Красная Глинка уж очень были переполнены тюремные помещения. И уже неизвестно кому пришла такая «спасительная мысль» недостроенные корпуса дома отдыха превратить в корпуса очередного лагеря для заключённых, просуществовавшего с 1939 по 1954-1955 год. Таким образом, местное население пополнилось за счёт политических заключённых, большинство из которых – инвалиды, а также военизированного отряда охраны и сотрудников управления лагерем. Причём, заключённым пришлось самим достраивать корпуса.

Итак, с 1939 по 1954 годы, село Гаврилова Поляна являлась ничем иным как ОЛП № 1 (Аббревиатура ОЛП №1 расшифровывалась просто – Отдельный лагерный пункт №1). А предыстория самого этого лагеря символична. В своё время в Куйбышеве строился тайный объект – «сталинский бункер», готовилось место для вождя на случай опасности. Всё в этом бункере было учтено и приспособлено, что бы он мог в течение долгого времени управлять страной при экстремальных обстоятельствах. А за городом, дублируя городское сооружение, в живописном месте на природной террасе, с запада прикрытой холмами, а на восток открывавшейся к Волге, была построена для него ещё и правительственная дача. Здесь на природе выросло мощное каменное здание, которое могло полностью удовлетворить нужды пожилого правителя. Но дача, как и бункер, так и не были востребованы. Как уже писалось выше, чья-то незаурядная фантазия превратила это правительственное великолепие в инвалидный лагерь для заключённых, оставив ему старое лирическое название местности – Гаврилова Поляна.

Здание дачи стало административным корпусом, а вокруг него наскоро построили десяток деревянных бараков, баню и ещё кое-какие хозяйственные сараи. Всё это обнесли оградой с вышками для охраны. По иронии судьбы правительственное сооружение превратилось в захудалый лагерь для провинившихся перед правительством людей. Собрать по всей стране несколько тысяч болящих «зэков» труда не составляло. «Доходяги», как неофициально звали насельников, были заняты кое-какой посильной работой, и поскольку проку от них не было, кормили их плохо. По свидетельству одного заключённого, «…лагерь заброшенный, почти не кормят». На холме возвышалось огромное, как корабль, здание. До 1954 года здесь находился штаб лагерного пункта. Здесь размещались администрация лагеря, магазин и квартиры персонала. Для заключённых, которых было около трёх тысяч, а по некоторым данным – до семи тысяч человек, было сооружено более десяти бараков, развалины которых сохранились по сей день. Особенно много сидело по статье 58-10. Охранники постоянно издевались над ними и называли «политическими болтунами», мол, не были бы дураками, не возмущались – сидели бы себе дома на печке. Хотя на самом деле избежать тогда подозрений для наказания было очень трудно. Уголовников было мало. Все сидели вперемежку. Обстановка была удушающая.

Заключённым, которых в бараке находилось около 200 человек, отводилась даже не «гулаговская» норма в 2 квадратных метра на человека, а 1 кв. м, а иногда и 0,7. Многие заключённые спали на голых досках, матрацы с соломой считались роскошью, бараки были наполнены клопами и вшами. Иные бараки так были заражены насекомыми, что не помогали четырёхдневные серные окуривания, и если летом «зэки» уходили спать на землю – клопы ползли за ними и настигали их там. А вшей с белья «зэки» вываривали в своих обеденных котелках. Некоторые бараки были сколочены из сборных щитовых деталей. Каждый барак — по 50 и более метров длиной, в два яруса нары, две печки из бочек. Когда их топили, в бараке собирался удушливый смрад и вонь человеческих тел, с потолка капала вода, а стены покрывались инеем. Люди, возвращались с работы мокрыми, не успевая обсушиться и мокрыми же, шли на работу на следующий день. Привозили «зэков» по Волге, а если «этап» шёл зимой, приходилось переходить реку по льду пешком. Лагерь заметно отличался от прочих сталинских лагерей. В лагерь на Гавриловой Поляне, исполнявшего роль своеобразного «санатория», отправляли не всех заключённых, а лишь тех, у кого были какие-то серьёзные лёгочные болезни, вроде туберкулёза, или инвалидов, с больными, отёкшими, покрытыми язвами ногами. Много было инвалидов, без руки, или ноги. Больных в ослабленном состоянии даже переводили сюда из других лагерей.

По воспоминаниям старожилов села: Родимовой Антонины Васильевны и Хлустикова Виктора Ивановича в лагере было с десяток бараков. Отдельные бараки были для уголовников и «сученых». Со стороны леса стоял двухэтажный цех кожевыделки по изготовлению хромовой кожи. Рядом располагался валяльный цех для производства валенок и швейный, где шили рукавицы для строителей ГЭС. Были также цеха: прядильный, где изготовляли верёвку из переплетённой бумаги, сетевязальный, где плели сети и корзины. Была и мастерская для поделок из дерева и камней – приборы для письма. Лесопилка. Но кроме лёгкой работы по пошиву рукавиц и валянию валенок для заключённых, ослабленных болезнями, были и просто земляные работы. Некоторым повезло работать на лесоповале, где они получали ещё дополнительный паёк хлеба. Политические – мостили дорогу в посёлке или занимались изнурительной и издевательской работой по перетаскиванию брёвен с берега на баржу и с баржи на берег и так без конца. Ну и излюбленные штрафные работы – известковый карьер, обжиг извести, работа на каменных карьерах Серной горы.

Хотя эти работы были тяжёлыми, каждый хотел, чтобы его послали работать за территорию лагеря, за колючую проволоку и пытались заслужить это право если уж умереть, то за забором тюрьмы, на относительной свободе. Поэтому, в силу тяжести труда заключённых, в лагере было много смертей. Умирали от болезней, ведь основным контингентом были тяжелобольные. Говорить о лечении или хотя бы нормальном питании не приходилось. Хотя и выращивали арбузы и овощи, но всё это было для семей сотрудников МВД, и всё отправляли в Самару. Был большой склад. На территории лагеря был порядок, мощёные из камня дорожки, кое-где по земле проложены настилы из досок, а из других камней были выложены клумбы и газоны вокруг бараков, посажены цветы. Многие заключённые перемещались по лагерю свободно. Иногда для населения Гавриловой Поляны, которое пропускали со старшим от лагеря, давали концерты лагерной самодеятельности. По периметру всего лагеря было два ряда колючей проволоки, а между ними, шириной в десять метров вскопанная полоса – «запретка» на которой будут видны следы беглеца.

Заключённый Илья Игнатович Долгов писал своим близким: «Кормили заключённых так себе. Каша из «магарной» крупы. «Магар» растёт где-то на Дальнем Востоке, из стеблей его плетут метёлки. Эта каша не питательная, только желудок набиваешь… В супах и каше не видно было ни одной звездочки масла. Баланда была всегда жидкая, если попадут стебельки крапивы, свеклы, то это было счастье. Бушлаты, телогрейки и стёганые брюки выдавали нам худые, а на складах их было много. В войну бараки не топили, а дрова увозили в Куйбышев для начальства. Сколько заключённые выращивали арбузов, помидоров и огурцов – всё увозили в Куйбышев.

Как только не обманывали «зэка». Вследствие этого умирали от голода, холода и болезней. Умрёт один или тысяча заключённых, от этого никто из начальства не пострадает». Зимой трупы складывали у специально отведённого барака, потом их грузили на сани, которые волокли всё те же заключённые, За одну такую «ходку» вывозили от двух до трёх сотен человек. Очень суров был лагерный режим, и не только физически, но и морально. В этих стенах закончили свою жизнь несколько тысяч человек. Каждый день телега с трупами отправлялась к подножью Белой горы и их сбрасывали, как мусор, в общую безымянную могилу. Обозначать место захоронения было запрещено, даже через 10 лет после закрытия этой страшной тюрьмы от родственников погибших скрывали, где покоятся тела их близких». А вот как рассказывает о своей судьбе ещё один из заключённых лагеря.

«Родился я в 1920 году в Польше, в семье инженера. Окончив реальную гимназию, уехал учиться в Англию по направлению завода «Поляна». Два года спустя вернулся домой: первого сентября тридцать девятого началась вторая мировая война. Мы эвакуировались на «восток». Пришла Красная Армия. Я стал работать шофёром. В 1941 году немцы напали на СССР, и я уехал в Челно-Вершины, где работал мой зять главным врачом. Я работал шофёром в больнице, в райисполкоме, потом замом председателя сельпо. В армию просился усиленно, но на фронт не брали, так как у меня был чин подпоручика Польской армии, который мне присвоили во время моей учёбы.

17 ноября сорок четвёртого, вечером, меня арестовали, провели обыск и увезли в Куйбышев по внутреннюю тюрьму. Следователь обращался очень вежливо, культурно, ибо я был, как он мне объяснил, политзаключённым иностранного государства. А вскоре начались муки. Допрашивали по ночам, брали измором. Обвиняли в шпионаже. Постепенно пытки ужесточались. Обвинение в том, что с зятем, которого тоже арестовали, вспоминали о жизни в Польше в ущерб Союза. Какая же неумная выдумка!.. В тюрьме просидел больше года, потом попал в пересылку около ГРЭС (на улице Вилоновской), откуда нас, погрузив на баржу, привезли на Гаврилову Поляну. Там я встретился с Шадчиным, мастером «Чапаевского» завода, знакомым по внутренней тюрьме Куйбышева. Он поселил меня рядом с собой. Спасибо ему! Ведь в бараке находилось около 200 человек – обстановка удушающая.

В лагере были прядильный, валяльный цеха, цех кожевыделки, сетевязальный, швейный. Меня определили учеником в прядильный. И надо же, заболели ноги, отекли, появились язвы. Я очутился в валяльном цехе, назначили заместителем начальника. Жить я стал в одном из домиков для «зэков». Суда надо мною не было. Приговор был вынесен заочно четвёртого июня сорок четвёртого года, и объявили мне его в тюрьме. Через три года и четыре с половиной месяца, а точнее 17 ноября сорок девятого, меня освободили. После освобождения я вернулся в Челно-Вершины на ремонтно-механический завод. Числился мастером, а приходилось решать все производственные вопросы, ездить в Москву. Короче, наступили новые времена, с ними новые веяния. И хоть за это надо благодарить судьбу».
А 62-х летний житель Гавриловой Поляны Виктор Алексеевич Ефимов, уже в далёких восьмидесятых вспоминал следующее: «…Моего отца взяли в армию в охранные войска МВД, и он работал в лагере для заключённых. Так с отцом я попал на Гаврилову Поляну. После войны, с 1946 – 1949 год, в этом лагере работал, и я сам. За это время из лагеря выпускали только уголовников, изменников Родины не выпускали. Из политических здесь были и узбеки, и таджики, и афганцы, и молдаване. Смертность у заключённых была жуткая. Мой отец хоронил их у Каменного озера и вдоль дороги до села Подгоры. Штабелями на телеги складывали трупы. Не знаю точно, но тысячи две за три года умерло. В основном умирали от голода. Давали на каждого заключённого в день 500 граммов хлеба и баланду. Хлеб плохой, как глина. Нам, охранникам и то хлеба не хватало – понятно мы кормились за их счёт, так что некоторые заключённые получали по 200 граммов в день, а то и меньше. Нормы выработки были непосильными, большинство заключённых норму не вытягивали. Была в лагере и санчасть, но медики за заключёнными не смотрели, если только у последних не был туберкулёз. Одновременно заключённых в лагере было на то время 1500, среди них человек 20 каменотёсов, добывали камень на карьерах горы Лысухи. Нас охранников было один дивизион МВД, это – 150 человек. Новых заключённых подвозили зимами на лошадях с Красной Глинки». Письма разрешалось писать всем, кроме тех, кто на строгом режиме.

Одно из писем узника Гавриловой Поляны, Константина Михайловича Демиховского, преподавателя биологии средней школы села Новодевичье, арестованного в 1942 году и осуждённого по статье 58-10 на 10 лет, хранится в Краеведческом музее города Самары: «…17 апреля. Милые, дорогие Женя, Костя, Нина и братья! Пишу вам всем одно письмо из своего заключения, с Гавриловой Поляны, где живу с 13 марта. Отсюда я писал несколько писем Мише домой, но ответа ни от кого не получил, что меня крайне беспокоит и отнимает остаток здоровья. Неужели я до смерти не узнаю о вас, как вы живёте и неужели вы забыли обо мне несчастном. Я пока жив, но очень слаб и сильно нуждаюсь в поддержке. Без поддержки я долго не проживу. Напишите о помиловании от Кости и Нины. Продайте всё что можно, выручите меня. Сюда легко приехать из Ширяево или Куйбышева на водном трамвае. Передачи приносить можно. Пока ещё работаю, но силы слабые. Нуждаюсь в кусочке какого-нибудь мыла, бумаги, конверта с маркой, особенно в открытках, портянках, карандаше, толстой игле, нитках. Ни одежды, ни обуви пока не привозите. Пишите, не забывайте. Адрес мой передайте братьям, Косте, Шуре. Куйбышевская область, Молотовский район, Гаврилова Поляна. Почтовый ящик №70…».

Она получила за это 25 рублей премию, но всё же часто плакала за свою храбрость. На Гавриловой Поляне пристрелил стрелок заключённого Ваньку Чекмасова совершенно без вины… Нас, еле двигающихся на ногах, положили в одиннадцатый стационар. Это было к весне. Снег начал таять, солнце в полдень сильно пригревало, а он выходил на запасное крыльцо и часто читал книги и журналы. Ветер подул, и одна страница унеслась к сетке внутреннего заграждения, а он давай бежать за ней. Ему до внутреннего заграждения оставалось не меньше трёх-четырёх метров, а стрелок-кавказец «снял» его с вышки одним выстрелом из автомата, так он и разукрасил алой кровью тающий белый снег… Ванька, мой друг из Рязанского пединститута, на веки веков скончался перед моими глазами. Стрелок-солдат из внутренних войск получил 25 рублей — премию за геройство, проявленное при несении службы. А в актах о смерти писали: умер скоропостижно, или придумывали, другую причину смерти».

Глава 18.

«…От центра города, от Куйбышевского областного управления НКВД, до спецучастка – три часа дороги. Дороги, которая при выходе из города идёт лесом вдоль железнодорожной ветки, пока не упрётся, наконец, в зелёные ворота. Вправо заборы несокрушимые, проволокой оплетённые, влево – заборы несокрушимые, той же проволокой оплетённые. Перед забором – ров. Чтоб машиной забор не проломить. Во рву колючие кусты колючей же проволокой окручены. Перед воротами – грозные надписи. Рядом – еще ворота. Те – для поездов. Раскрываются створки ворот и закрываются автоматически. Механизация. Как у товарища Сталина на секретной подземной станции метро. А потом снова – лес, снова ветка железнодорожная рядом.

Сентябрьское солнышко распекает сосновый лес, пахнет смолой. Вот и Волга из-за бугра блеснула. Простор необозримый. Дали лесные. На той стороне – отколы Жигулей. На Волге белый пароход зовёт кого-то гудками. Поворот дороги и, на холме – величавый храм. Брошен давно, колокольня снарядами ещё в Гражданскую войну пробита, весь кустами колючими зарос. Но величие не ушло. Ах, умели раньше строить. И места для храмов выбирать умели. Правее – дом отдыха НКВД и дачи руководящего состава. У Волги – лодочная станция. Левее – детский городок. Раньше тут колония для беспризорных была. Теперь лагерь для испанских детей. А там – станция железнодорожная, учебный центр войск НКВД, стрельбище и участок, где расстреливают врагов народа. Вот и все достопримечательности. И Волга рядом.

Посторонним не пробраться на спецучасток и не убежать с него. Одни ворота железнодорожные, другие, рядом, автомобильные и ещё калиточка с выходом на пляж и лодочную станцию. И двадцать семь километров несокрушимых заборов под постоянным наблюдением и охраной. Во рвах под колючей проволокой – противопехотные мины. Между заборами – псы-волкодавы. Леса на спецучастке много. «Оттяпали» чекисты кусочек на волжском берегу, не постеснялись. Всё тут у них. Это так принято: большой дом НКВД всегда в центре города. Чтобы все его видели. И боялись. А за городом – дом отдыха, склады, учебный центр, расстрельный участок. Случись что в городе: бедствия стихийные, волнения, бунт, – НКВД контроля не теряет. Не из центра города ситуацию контролировать будет, а из какого-то живописного леса.

Спецучасток – это как бы тайная запасная столица области. Товарищ Сталин в соответствии с той же логикой и для всего Советского Союза тайную столицу строит. Заодно – и для всей Европы, и всей Азии. Вон там, в Жигулях. На той стороне Волги. Хитёр товарищ Сталин. Рядом развернул грандиозное строительство Куйбышевской ГЭС – крупнейшей в мире. С одной стороны, столице Европы много энергии потребуется. С другой – строительство ГЭС служит, кроме всего, маскировкой строительства подземного города. Все знают, что великая стройка вокруг – Куйбышевская ГЭС. Лагерей кругом столько, что в Куйбышеве ночи белые, как в Ленинграде. Столько тут зон запретных, столько электричества в тех зонах жгут, что по ночам рассеянным светом вся область озарена. Хоть газету читай. Так вот: гонят «зэков» эшелонами в Куйбышев, и все понимают – на строительство ГЭС.

Разгружают машины механизмы – для строительства ГЭС. Тысячи тонн стали и цемента потоками идут: всё понятно – строительство ГЭС. Все знают про ГЭС. Мало кто знает – про подземный город. Смотришь на отколы Жигулей, ничего подозрительного не увидишь. Спрятано всё. Так и возле спецучастка НКВД ходить можно из года в год: в лесу забор зелёный да проволока, собачки «брешут». Что за забором? Да мало ли что! Здесь вообще всё секретно. Ничего интересного. Ничего подозрительного: лес, станция железнодорожная в лесу, массовые захоронения, стрельбище, брошенный храм, дом отдыха, дети испанские, склады. Правда, можете наткнуться на дорожку расстрельную. Между станцией и могилами вытоптана дорожка. На этой дорожке – пустой загон. Забор в два роста, доски внахлёст, но ворота настежь. В загоне десять шкафов. По пять отделений в каждом. Шкафы в загоне – подковой.

Но явно загон не простаивает. К нему не заросла народная тропа. Вытоптана трава – вроде стада слонов тут каждую ночь на водопой идут. Каждый день на спецучастке стрельба. То ли на стрельбище тренируются, то ли людей стреляют. Наверное, и то, и другое. Рабсила в тоннелях жигулёвских быстро изнашивается. Так её эшелонами – сюда. И вползают эти эшелоны через ворота спецучастка. Загоняют эшелоны поздно вечером. Завтра – исполнение. Стоят они на станции до рассвета. А с рассветом оцепят станцию, загон и могильники конвоем… В списке 417 исполняемых. На четыреста исполняемых нет нужды рыть две ямы. Одной хватит. Оцепили люди с винтовками полянку, а люди с лопатами вгрызлись в землю. И вот яма готова. Стоять ей открытой до утра…

…Расстелили на земле плащ-палатки, а на них – папки серые. В каждой папке – судьба человеческая. Судьбы стопочками. Каждая стопка по пятьдесят папок. И еще четыре – отдельной малой стопочкой. Выкликнули пятьдесят фамилий первых по алфавиту, построили группу колонной по пять. Три конвойных впереди, три сзади, по двое с собаками по сторонам: шаг вправо, шаг влево – побег, конвой стреляет без предупреждения. И вперёд. Пошла первая партия к лесу. Остальные сидят. Очереди ждут. Вокруг них тоже конвой. Тоже с собаками. Исполнители в сторонке. Не их это дело. А когда первая группа в лесу скрылась, тут уж кончай перекур. Побросали цигарки, сапогами затоптали: от одного окурка великие лесные пожары случаются, – и вперёд. Группу догонять. Колонна всегда медленно идёт. Колонну всегда догонять легко. Догнали. Скрипнули ворота: заходи. За воротами поляна лесная. Вся вокруг забором зелёным обнесена в два роста. Доски внахлёст. Поляна вытоптана не то тысячами ног, не то гуртами скота. Вроде гонят скот лесною дорожкой – загоняют в загон, подержат немного и дальше гонят. Ничего на той поляне нет. Только шкафы стальные у забора. Самые обыкновенные шкафы. Серые. В рост человеческий. Точно, как на любом заводе. И на каждом заводе такие шкафы в раздевалках. Тут десять шкафов в загоне. Неужели переодеваться перед расстрелом? В каждом шкафу по пять отделений. В дверках на уровне пояса – дырочки. Так на заводах и делается – дырочки для вентиляции. Дверки шкафов открыты. Внутри шкафов, – ни полочек, ни крючочков. А в остальном всё точно, как на «Серпе и молоте».

Конвоиры – в сторону, колонна – в загон. Заперли ворота. Звучит команда: «Внимание, заключённые, делайте, что хотите, но на счёте «пять» в загон пускаю собак!» Рвутся собаки с поводков. Но не надо их спускать. Одна людям в загоне защита от собак – в шкафы прятаться. Собак-то всего четыре, а людей в загоне – пятьдесят. Только никому с собакой драться не хочется, если рядом шкаф стальной. Рванул этап по шкафам. Это всегда так: места на всех хватит, но в одну дверку сразу пять, а, то и семь лезут, друг другу «морды» царапают и челюсти вышибают, в другую – ни одного. «Мордобой», толкотня. Кто сильней – в дверку первым. Разобрались. Захлопнулись все дверки. Десять шкафов, по пять отделений в каждом. В каждом отделении по одному. Пятьдесят. Главное в расстрельной команде не в затылки стрелять? Совсем нет. Главное разделить толпу на индивидуумов. Если они взбесятся, как их остановить? Так вот, чтоб не взбесились, надо так сделать, чтобы каждый только о себе думал. Умная голова эти шкафы придумала. На машину-трёхтонку ровно пять помещается. В любое место шкафы подвёз и устраивай расстрельный пункт. Огородил полянку, поставил шкафы и стреляй себе на здоровье. И считать хорошо. Десять шкафов – пятьдесят мест. Сегодня 417 клиентов. Значит, восемь полных загонов с хвостиком.

Главное повязать, а как повязали – дело сделано: стрелять в затылок, и дурак умеет. До чего же ум человеческий доходит. Всё оказалось так просто. Ручки в шкафах с пониманием придуманы. Как захлопнулся в шкафчик, так там и сиди. Дверь открывается только снаружи. Опять команда: «Внимание, заключённые! Бушлаты снять!» Неудобно в шкафу бушлат снимать. Больно отсеки узкие. На этот случай дырочки вентиляционные придуманы. Но штыки-то длинные и тонкие, в любую дырочку проходят. Так теми штыками нерадивых в пузо: шевелись, падла! «Внимание, заключённые! Обувь снять!» Это труднее. Не согнуться в шкафу. Только если колено к подбородку тянуть, шнурки развязывать. Опять нерадивым штыками попадает. Оно вроде и не убийственно, а всё одно противно. Штыком по рёбрам. «Внимание, заключённые! Всем повернуться лицом к стене, руки назад». Пошли охранники вдоль шкафов: «Кому, падла, сказано: мордой к стене развернуться!» И штыком туда в дырочку, штыком. «Руки назад приказано!» Закряхтел «вязальщик», – теперь его время. Стоит арестант в шкафу, спиной к двери, руки назад. Открывается дверь, что он может сделать против двух штыков и двух собак? А собаки от нетерпения повизгивают. Но собак больше к работе не допускают. Вязальщик и так справляется. У него на поясе проволоки стальной пучок. Проволока заранее кусками нарублена: обернул вокруг кистей, да кусачками и затянул. И выходи из шкафа. Нечего там больше делать. Первого забрали! И пошёл расстрел, в две цепочки. В два потока. Стоит офицер над ямой, постреливает. Некто в сером рядом – вторым номером. Один стреляет, другой пистолеты перезаряжает. Потом ролями меняются. Рядом второй поток. Там – другой, с подручным.

А ребята знай «вязаных» подтаскивают. Из шкафа, исполняемого выдёргивают, руки связанные вздёрнут вверх за спиной, так чтоб голова ниже пупа угнулась, и бегом его к яме. У ямы руки ещё выше к небу вздёрнут, чтоб на колени пал, а ему в тот самый момент – выстрел в затылок. Чем хорошо из пистолета исполнять? Тем, что у пистолета пуля тупоконечная. У винтовочного патрона (он же и к пулемёту) пуля остроконечная. Она на дальние расстояния предназначена летать. Та прошивает насквозь. А пистолетная пуля по форме – тупоголовая, толкающая. Идущего на тебя – остановит, стоящего на коленях – опрокинет. Пистолетная пуля тем хороша, что не только убивает на краю стоящего, но и толкает его в яму. Один стрелок устал, его заменил другой. Стреляет – только успевают подтаскивать! На другой цепочке тоже замена – «вязатель» прибежал: всем пострелять хочется. Всем работы на расстреле хватает. Конвой вторую партию подогнал, по шкафам разогнал: «Бушлаты снять, сапоги снять, «мордами» к стене!» «Воры перекованные» бушлаты вяжут в связки по десять, а обувь – гроздьями. Тут порядок должен быть: сначала сапоги и ботинки в пары связать, потом пары по размерам разобрать, потом в связки связать – и в машину. И бушлаты в машину грузят. Всякие бушлаты. Рваные, в основном. Но попадаются и ничего. «Перекованные», не будь дураками, свои бушлаты скинут, вроде от жары, и в общую кучу их. А из общей кучи хвать другой, который получше. И ботинок куча. И там попадаются не очень рваные. Так «перекованные» их себе. А свои – в кучу. Конвой на это не реагирует. Пригнали третью партию. Разогнали по шкафам. Раздели, повязали. Постреляли. Ещё одну пригнали. По шкафам разогнать – минутное дело. И раздеть – не проблема. Не проблема и стрелять. Вязать проволокой – вот в чём загвоздка. Бросили всех исполнителей на вязание. Чтоб не по одному вязать, а сразу человек по пять-шесть. Помогло. Быстрее дело пошло. И «перекованным» веселее. Только сменили бушлаты, а тут новая партия раздевается. Глядишь, бушлатик и лучший окажется. И ботиночки попадаются. Из четырёхсот человек у кого-то, да и окажутся новые ботинки. И бушлат можно выбрать – залюбуешься. Так что после пятой партии «перекованные» все в новеньких бушлатах, все новыми ботинками поскрипывают. Двенадцать их человек.

Правда, работу их лёгкой не назовешь. Яма – чья работа? Их работа. Но яму не только выкопать надо. В яме работать надо. Трупы по яме растаскивать. Трупы укладывать надо. По краям порядочком, посредине – навалом. Настреляют человек двадцать, стоп стрельбе, «перекованные» – в яму, укладка. Исполнители качественно работают, но такова уж человеческая порода: голова прострелена, а он ещё жив. Тогда заявка наверх: тут один шевелится, добейте. Или сами «перекованные» добивают ломом. Исполнители тоже помогают, как настреляют человек двадцать, так перед тем, как «перекованных» на укладку пустить, в кучу стреляют. Для верности. А тут и обед подвезли. Командир обращается к народу: «Обедать будем или дело закончим?» Строгий он командир, но работа идёт напряжённая, и в такие моменты люди сближаются. Люди понимают друг друга с полуслова, субординация сейчас только мешает. В таких ситуациях командир демократичен: «Что, мужики, скажете?» А что скажешь? Оно и так хорошо, и так. Неплохо бы дело завершить, а потом отобедать. Сделал дело – гуляй смело. С другой стороны – дела вроде и немного, всего две партии осталось с хвостиком, но ведь ямы закапывать, акт о проделанной работе составлять, да то, да сё. В общем, давай обедать. Полянка у самой ямы восхитительная. Разбросали одеяла на траве. Вроде скатерти. Тут и душистые краюхи хлеба, и помидоры горками и огурцы, в котелки борщ разлит. А водки – ни грамма. Водка только после…
…Говорят знающие люди, что сновидения мимолетны. Иногда, кажется, что сновидение, тянулось много часов, а оно проскочило в секунды. Просто интенсивность работы мозга во сне совсем другая. Во сне наш мозг живёт отдельной от нас жизнью, он может дремать, но может вдруг взрываться чудовищным извержением мысли. Во сне – наш мозг может помимо нашей воли слагать бессмертные сочетания слов и звуков, превращая их в стихи и мелодии, во сне наша мысль может блуждать в миллионах тупиках бесконечных лабиринтов, а может стремительно рваться вперёд и вверх к открытиям, опровергая и опрокидывая истины, которые опровергнуть нельзя. Во сне наш мозг в тысячи раз смелее. Он способен найти решения неразрешимым задачам. Он способен увидеть будущее. И не зря мы иногда попадаем в ситуацию, которую раньше видели в сновидениях. Говорят, что и в момент смерти наш мозг работает совсем не так, как в жизни. Когда приток крови к мозгу прекращается, мозг как бы взрывается в своем последнем сверхмощном импульсе. И совсем не зря те, кто чудом избежал смерти, но уже был в её когтях, рассказывают, что в самый последний момент видели всю свою жизнь в миллионах подробностей.

Совсем не зря в момент катастрофы время как бы растягивается. Мы видим несущийся на нас локомотив так, как будто видим кадры замедленного фильма. Но время не растягивается, просто в оставшиеся мгновенья мы способны увидеть и осознать гораздо больше, чем в обстановке нормальной. Когда смотришь в лица расстреливаемых, замираешь от восторга и ужаса. В момент, когда пуля пробивает человечью голову, лицо убиваемого выражает столько эмоций, словно в доли секунды человек смог услышать сразу весь «Реквием» Моцарта или прочитать «Шинель» Гоголя. Каждому своё. Один в момент смерти переполнен яростью, другой – неутолённой жаждой мести, третий вдруг понимает сладость смирения и умирает в блаженстве, прощая врагов. Разные в людях чувства, но ясно, что чувства убиваемых не мимолетны. Время для них течёт совсем не так, как для тех, кто пока остаётся жить. За доли секунды, за самые последние доли, убиваемые успевают прожить, понять и прочувствовать больше, чем успели за долгие годы, а может быть больше, чем за всю жизнь…
Заполнилась яма с одного края почти до самого верха. Там сразу и присыпали землей. Отстрелялись. Хорошо отстрелялись. Яма только не засыпана, с другой стороны. Ну, это дело не трудное. Копать тяжело, завалить – не проблема. Составили акт и ведомость расхода боеприпасов. «Перекованные» собирают последние бушлаты и ботинки. У самых шкафов. Подписал командир акт. Поманил пальцем собаководов. Те знаки начальственные без подсказок понимают – с собаками к шкафам. «Эй, ребята, – обращается офицер к «перекованным», – мы сегодня четыреста пять человечков утешили, а в плане вас четыреста семнадцать. Вас тоже ведь в план включили». Про то, что надо прятаться в шкафах, он не говорил. Сами понимать должны. Если уже собак спустили. Собакам тоже практика нужна. Быстро «перекованные» по шкафам попрятались. Собаки только троих изорвать успели, да и то не сильно. Оттащили собак. «Покрасовались в новых бушлатах? Ботинки новые не жмут? Снимайте, ребята! «Мордами» – кру-гом! Руки назад! В делах ваших написано, что встали на путь исправления, а, на мой взгляд, горбатого могила исправит». Вой в кабинках железных, рёв. Это ничего. Войте, визжите – на спецучастке свобода. Хоть мяукайте, если нравится. Кто ещё пострелять хочет? Кончайте скорее и подходите водку пить. Чем расстрел хорош? Тем расстрел хорош, что романтикой веет. Как на Гражданской войне. Запах костра, запах дыма порохового, шинель порохом пропахла. И чувство выполненного долга душу греет. Хорошо! Вот и всё.

И вечер. Хорошо вечером на Волге. Лещ в плавнях плещет. Из-за реки песня плывёт. Пароход колёсами шлёпает. Бакены загорелись. Красные и белые огонёчки. Все в команде исполнителей любят массовые расстрелы. Потому как массовый расстрел – он на свежем воздухе. Когда десять, двадцать, тридцать клиентов в кремлёвском подвале исполняют, то романтики никакой. Отработал день и едешь усталым домой в трамвае среди таких же уставших за день людей. А если больше сотни, так это на природе. Лес. Река. Вечер у костра. После исполнения – по сто граммов. Это воспринимается как медикамент. Как кисленькая витаминка после укола. Ста граммов не хватает. Душа больше просит. Потому вечерами после расстрелов каждый своё достает. Всё – на общий стол. В такие вечера ранги не признаются. Все – свои. Все – друзья. Все – певцы. Что больше всего сплачивает людей? Совместная работа. Чем труднее работа, чем ответственнее она, тем крепче дружба между теми, кто её выполняет. Пылает костёр, жаром пышет, искры хороводом в небо, тушёнка в банках, колбаса копчёная – не разрежешь. И палочкой картошку из огня выкатываешь. А водка такая горькая…»